Как интроверту, ближе прочих форм, моя душа лежит к диалогам. В каком-то платоновском смысле: те беседы, когда говоришь один-на-один с кем-то. Вы сидите напротив друг-друга и никто не нарушает ни вашу речь, ни ваше молчание. И все же, не смотря на это, я почти готов признать, что идея записывать наши беседы с моей подругой П., стала в какой-то мере проклятием. Так сложилось, что я записываю слова, сказанные нами, по памяти. И это слова, зачастую, сказанные недели, месяцы, годы назад. Было бы, по меньшей мере, странно использовать диктофон при беседе двух друзей. В следствии этого я почти никогда не перечитываю написанное. Мне неизбежно кажется, что текст ужасен, косноязычен, незрел и лишен той искры, которая была в живом разговоре. Я почти начинаю его ненавидеть за то, что он лишен той безупречности, которой, по моему пониманию, он должен обладать...

— Однажды. Очень давно. — рассказываю я, — Мы с моим другом У. возвращались домой на метро. И случилась одна вещь, которую я переосмыслял еще очень долго: я увидел как две школьницы утащили огнетушитель.

Пока вагон вез нас к нашей цели, все время они ржали как табун лошадей. Я не помню точно когда они вошли, но почти сразу стали очень заметны. На очередном повороте, одну из школьниц качнуло так, что она въехала головой раструб огнетушителя. Обе заржали еще пуще. Видимо тогда у них и родилась мысль его стащить. Одна, с видимым трудом сняла его с держателя, к ней присоединилась вторая. И вместе они стали кутать его в куртку одной из них. Получалось плохо. В основном мешал раструб. В общем, с горем пополам — они совершили свое злодеяние, не переставая смеяться до слез.

Мой друг У. не сразу уловил сигналы и не понял что происходит. И мне пришлось пересказать ему в двух словах. Тогда он сухо ответил мне, что-то вроде, "Когда загорится вагон, будет не до смеха, если не будет чем его потушить".

Я понимал, что он прав. Более того, мне, как взрослому, ответственному человеку, следовало бы вмешаться. Но я не только не сделал этого, а еще и не скрыл своей улыбки, когда эти школьницы заметили, что я их вижу. Я не сразу понял - почему моя реакция была такой?

Понял я позже. Где-то, в глубине души, мне хотелось защитить эти дерзкие улыбки, этот дурацкий смех... хотелось, чтобы никто не сломал эту глупую, бесшабашную отвагу. Чтобы они повзрослели и пронесли свой звонкий смех во взрослую жизнь. Решительность. Ощущение свободы и готовность совершить поступок... Не думаю, что они были пьяны в тот вечер (ну, разве что слегка). Скорее, дело в том особом настроении, ты, наверняка знаешь о чем я говорю: когда вы вместе со своими друзьями, максимально близки к тому, что называют счастьем и вас веселит любой пустяк, вы смеетесь просто глядя друг на друга. Вы бегаете в мороз в легких кедах и тонкой куртке и холод не касается вас. Вот что я видел в тот вечер. Еще я будто бы посмотрел другими глазами на остальных наших попутчиков. Я словно увидел что все в этом вагоне когда-то были такими же бесшабашными дураками, как эти двое, но потом повзрослели и под давлением условностей и трудностей взрослой жизни, стали... обычными.

Конечно, если разбираться глубже, то эта ситуация затронула меня на очень личном уровне. Всплыло другое воспоминание, о ситуации, когда я, тоже в метро (да, так уж вышло, что я много времени провожу там), встретил человека в футболке с логотипом ПО с которым я как раз тогда работал. Я подумал, что было бы клево, если бы я подошел и заговорил с ним. И даже придумал несколько смешных фраз с которых можно было бы начать разговор. Но в тот день, решимости мне так и не хватило. Возможно, у меня никогда ее, этой решимости, и не было, но в тот вечер, в том вагоне, я ощутил некоторое подобие единства с теми школьницами-воришками.

— Как ты думаешь, что они сделают с огнетушителем? — спросила Паранойя, когда я сделал паузу в своем рассказе.

— Не знаю, — задумался я, — может сделают себе газировки из воды, сиропа и углекислоты...

* * *

P.S. https://playvk.com/song/%D0%91%D0%B0%D1%80%D0%B4%D0%B0/%D0%AF...